Освободители. (история Михаила Петровича Девятаева).

Я никогда не был освободителем. Не довелось мне освобождать ни чехов со словаками, ни пуштунов с белуджами, ни осетин с абхазами… Но рассказы об освободительных походах, о счастливых моментах освобождения и доблести освободителей всегда вызывали живейший интерес и приковывали внимание.

1. СТОЛОВОЕ СЕРЕБРО В доме, где прошло моё детство, принято было пользоваться серебряными ложками и вилками. Причём были они не просто блестящими приборами с нечитаемой пробой на черенке, а натуральными произведениями искусства – оригинальной формы, с какими-то вензелями и прочими красивостями. Несколько раз в год матушка их чистила, после чего месяца полтора они ярко сияли, а потом постепенно темнели, не теряя видимого благородства.Разумеется, никакого значения их драгоценности я не придавал. Ну серебро и серебро – почему бы и нет ? Поскольку я пользовался ими с самого начала сознательной жизни, наличие их на обеденном столе воспринималось столь же естественно, как фарфоровая тарелка или эмалированная миска с квашеной капустой.Однако по мере взросления, я стал обращать внимание на то, что мало кто из родственников, друзей и знакомых, в домах которых мне доводилось бывать, пользовался столовыми приборами из серебра. И уж точно ни у кого из них не было столь изящных ложек-вилок с такими изысканными завитушками.А став ещё постарше, я вдруг обратил внимание на то, наш аристократический столовый набор не содержал ножей. Это казалось более чем странным, ведь ножи присутствовали в гораздо более плебейских наборах, даже в тех, что были изготовлены из банальной совдеповской нержавейки. А уж благородный набор никак не мог обойтись без них. Однако, ножей не было. Совсем.

Будучи не в силах разрешить загадку самостоятельно, я обратился с вопросом к матушке, а она переадресовала меня к деду. Дед, выслушав меня, усмехнулся и, не переставая посмеиваться, рассказал историю появления столового серебра в нашем доме.

Победу он встретил в Померании, в составе войск Второго Белорусского фронта. Поверженная Германия лежала у ног победителей, имевших официальное разрешение отправить домой по две восьмикилограммовые посылки. Было решительно невозможно не воспользоваться шансом хоть как-то поддержать семьи, обнищавшие за годы войны до самой крайней степени. И победители, не успев отойти от боёв, бросились «экспроприировать экспроприаторов».

В один погожий майский день в штабе полка стало известно, что совсем недалеко патруль обнаружил очень даже приличное поместье, совершенно никем не тронутое. Дед, имевший звание капитана, вместе с другими офицерами, свободными в тот момент от несения дежурства, погрузился в «Студебеккер» и направился в усадьбу. Через несколько минут они были на месте и наперегонки ринулись в дом.

Кто-то рванул в спальню – за постельным бельём, кто-то в гостиную – за гобеленами, кто-то в кабинет – в надежде прихватить часы и какие-нибудь камушки-безделушки. Как я понял, дед не был большим энтузиастом экспроприаций и поехал скорее за компанию, поэтому он несколько подрастерялся и некоторое время просто шатался по дому, разглядывая архитектурные «излишества». Случайно забрёл в столовую, до которой никто из «освободителей» почему-то ещё не добрался, и, разумеется, заглянул в комод, где обнаружилось столовое серебро. Вытряхнул вилки с ложками на стол и завернул их в скатерть. Потом вытащил другую скатерть и завернул в неё ножи. Начал высматривать чем бы ещё поживиться, но тут скомандовали возвращаться.

Трясясь в кузове по дороге в часть, стали хвастать трофеями. Дед тоже показал свою добычу. Вилки с ложками сослуживцы одобрили. А «обилие» ножей вызвало смех – «на кой чёрт тебе столько ножей ? да ещё тупых ! глянь, и металл-то какой поганый – их ж не наточишь ! что ты с ними делать-то будешь ? на стенку повесишь ? заместо сабли ! ха-ха-ха !!»

Дед разозлился и, будучи человеком решительным, принял меры – когда грузовик проезжал по мосту через очередной ручей, встал и метнул узелок с ножами в воду. Публика встретила бросок возгласами одобрения. Набор столового серебра остался без ножей.

История деда не вызвала у меня никакого осуждения. Однако, я вспоминал о ней всякий раз, как брал в руку серебряную ложку или вилку, и скоро обнаружил, что мысль об их происхождении меня раздражает. Оказалось, что есть ворованными приборами несколько не комфортно. Я стал избегать серебра, благо в доме были и другие вилки-ложки – не столь изящные, но не вызывающие мыслей, способных испортить аппетит.

Потом дед помер. Я вырос и зажил своим домом. Родители развелись и разъехались. Трофейное серебро где-то затерялось.
Но осадок остался…

2. ЕГОРЫЧУ моей жены был дед (был – потому, что помер лет пять назад в возрасте девяноста с лишним лет). Официально он назывался Николаем Егоровичем, но близкие звали его просто Егорыч. Меня в нём всегда поражали оптимизм и жизнелюбие, выглядевшие совершенно невероятными на фоне запредельного количества «советского счастья», которого он нахлебался за свою весьма продолжительную жизнь.До своих преклонных лет Егорыч дожил чудом. «Родная советская власть» постоянно норовила его изничтожить, но он столь же постоянно ухитрялся вывернуться из-под её тяжёлого сапога и выжить.Когда ему было 16, комиссары раскулачили его семью. Взрослые сгинули сразу и навсегда, а Егорыча отправили в ссылку за Урал – подыхать от голода. Егорыч удрал из ссылки и вернулся в родные места, на Псковщину. Его изловили и, как врага народа, сунули на строительство Беломоро-Балтийского канала. Егорыч симулировал язву желудка и добился пониженной нормы выработки, которую, будучи привычен к тяжёлой работе, легко перевыполнял. Стал ударником, был амнистирован по случаю досрочного завершения строительства и даже получил право поселиться в Ленинграде.В 1939-ом чуть было не попал в Монголию. Повестку принесли в первый день отпуска – всего через пару часов после того, как он уехал к родственникам жены в Псковскую область. А несколько его коллег по работе, отправившихся в армию, так и сгинули в степях Халхин-Гола.

Однако, осенью того же года он был призван и отправлен сражаться за «освобождение народа Финляндии». Но и тут ему повезло. По специальности он был кузнецом, а не желавшие «освобождения» финны столь успешно калечили бронетехнику «освободителей», что пришлось Егорыча срочно перебросить с передовой на какую-то танкоремонтную базу под Ленинградом – он ни разу даже выстрелить не успел.

Зато в 1941-ом хлебнул полной мерой. Участвовал в боях на Лужском рубеже, попал под миномётный обстрел и был ранен – осколком ему изувечило кисть правой руки. После этого несколько дней шастал по лесам, прячась от немцев, которые «были всюду». И опять ему повезло : немцы не лезли в чащу, рана оказалась хоть и серьёзной, но не летальной – ни гангрены, ни столбняка. А винтовка, которую он дотащил-таки до своих, избавила от лишних вопросов со стороны особистов.

После ранения несколько месяцев провёл в ленинградском госпитале – рука упорно не заживала. Чуть не умер от голода. Но в конце концов всё-таки был вывезен по ладожскому льду на Большую землю и получил отпуск по ранению. После отпуска предстал перед медкомиссией, которая долго и придирчиво изучала его правую кисть, больше напоминавшую клешню краба. Убедившись, что он не может нажимать на курок, но может держать молот и гаечный ключ, комиссия признала его «годным к нестроевой службе в военное время», а военкомат направил в ремонтную бригаду танковой дивизии. Вот это и стало Самой Большой Удачей : до конца войны Егорыч служил во втором эшелоне – сортировал битую бронетехнику, отправлял в тыл то, что подлежало переплавке или заводскому ремонту, и ремонтировал то, что можно было отремонтировать на месте.

Вспоминать о начале войны Егорыч не любил – слишком чудовищным было это начало. О службе в рембригаде тоже шибко не распространялся, так как, во-первых, не было там ничего особенно интересного, а во-вторых, Егорыч, похоже, ощущал какое-то иррациональное чувство вины перед теми, кто сражался и погибал на передовой.

Зато о конце войны всегда вспоминал с удовольствием. Оно и понятно : бои кончаются, сам жив и почти здоров, а у ног – поверженная Германия, хоть и потрёпанная войной, но всё ещё содержащая столько приятных сюрпризов и чудес… И хотя не было в воспоминаниях Егорыча запредельных ужасов, коими пестрят последнее время неофициальные источники, а всё же отличались они от официозных картин чрезвычайно.

Чуть не каждый раз, когда речь заходила о войне, Егорыч вспоминал как в одном немецком городишке кто-то из его коллег забрёл в хорошо сохранившийся трёхэтажный особняк и увидал в зале на первом этаже шикарный концертный рояль. Решение созрело мгновенно. Он призвал сослуживцев и они, оторвав роялю ноги, минут сорок пердячим паром затаскивали его на третий этаж. А потом выкинули рояль в окно – и не по злобе вовсе, а для того лишь, чтобы услышать как он брякнется о брусчатую мостовую.

В другом городке раздербанили какой-то винный погреб, и устроили развесёлую пьянку. Постепенно подтягивались солдаты и сержанты из других подразделений, а в разгар веселья кто-то из вновь прибывших сказал, что в паре кварталов обнаружен немецкий госпиталь с персоналом, в составе которого наверняка найдётся несколько симпатичных немок. Решили, однако, что сначала надо допить, а уж потом идти по девкам – мол, коли до сих пор не разбежались, так никуда и не денутся. А когда всё допили и уже двинулись было к немецким «сестричкам», явился вдруг один из ремонтников, ранее незаметно отваливший от застолья. Было известно, что вся его семья погибла в оккупации, и он, с тех пор как узнал об этом, был несколько не в себе. Он кинул в угол мешок с пустыми автоматными дисками и равнодушно сказал, что никуда идти не надо – он туда уже сходил и застрелил 56 человек.

В середине мая 45-го подразделение Егорыча оказалось на берегу реки, разделявшей американскую и советскую зоны оккупации (возможно, Эльбы, но уверенности у Егорыча не было). На «чужом» берегу виднелся какой-то городок с каменной набережной. А на «нашем» располагался небольшой коттеджный посёлок и лодочная стоянка с несколькими шикарными моторными катерами. Плавать же по реке хоть на лодке, хоть без было категорически запрещено – любая попытка такого рода рассматривалась как измена Родине со всеми вытекающими последствиями. Но хитроумные механики из ремонтной бригады нашли способ развлечься, не раздражая особняков : они заправляли топливные баки доверху, фиксировали рули, заводили двигатели и направляли катера к «вражескому» берегу, целя в каменную набережную. Врезаясь в парапет, катера взрывались, порождая грохот, пламень и облака дыма. Бойцы были в восторге. Управились за час с небольшим.

Прочие рассказы Егорыча большим разнообразием не отличались. Большинство их было посвящено разграблению продовольственных складов. Если верить словам Егорыча, чуть не в каждом немецком городе или посёлке был свой склад, доверху набитый связками колбас, пудовыми дисками сыров, копчёными окороками, мириадами бутылок вина и прочими вкусностями, о коих «освободители» уже успели позабыть за годы советской власти. По словам Егорыча, всё это великолепие немедленно сжиралось или растаскивалось. То, что не удавалось сожрать или унести, старались уничтожить – бутылки разбивали, что нельзя было разбить – скидывали на пол и топтали, чтоб смешалось с бутылочными осколками, ломали полки и стеллажи, выбивали окна и двери… В общем, чисто иллюстрация к «Заводному апельсину».

На мой вопрос «зачем ?» Егорыч ответить не смог. Он даже не пытался найти оправдания. Очевидно, мысль о каком-то обосновании таких действий просто не приходил ему в голову. В самом деле, какие нужны обоснования ? Достаточно, что никто не мешает и не препятствует.

В советском «военном» кинематографе есть такой штамп – где-нибудь в немецком городке, ещё не остывшем от боя, вдруг отыскивается рояль, и какой-нибудь капитан (почему-то именно капитан) вдруг вспоминает, что в далёкой довоенной жизни он учился в консерватории, кладёт загрубевшие пальцы на клавиши и, полуприкрыв глаза, начинает наигрывать что-нибудь из Шуберта или Шопена. А вокруг «стоят и слушают бойцы»…

Каждый раз, видя такую сцену, я вспоминаю рассказы Егорыча и представляю, как последний аккорд божественной музыки тает в дымном воздухе, и капитан благосклонно кивает окружающим – теперь, мол, можно. Солдаты-освободители, словно муравьи, облепляют рояль, отрывают ему ноги, волокут по лестнице на последний этаж и с шутками-прибаутками выпихивают в окно.

3. ВТОРАЯ ЖИЗНЬ205505

В ноябре 2002-го решал я квартирный вопрос. Кто занимался оформлением документов на недвижимость, тот знает, сколько времени сжирает этот процесс. И вот, очередной раз зависнув в приёмной нотариуса, я сидел перед телевизором и щёлкал пультом, пытаясь найти что-нибудь пригодное к просмотру. Найти не удавалось – от всего появляющегося на экране тошнило резко и решительно. После очередного нажатия кнопки на экране возник старикан в форме офицера ВВС, бодро вещавший о каком-то бомбардировщике, который он где-то угнал. Меня как током ударило: «Да это ж Девятаев !!!».

Кто не знает Михаила Петровича Девятаева ? Разве что тот, кому мозги заменяет полосатая ленточка. Прочие знают, что, попав в плен, ухитрился Девятаев сотворить то, что не удавалось более никому ни до, ни после – захватить вражеский бомбардировщик и, прихватив ещё десять пленников, добраться на нём до своих. Мало кто знает, что было потом… Вот об этом «потом» и рассказывал Девятаев в телевизионном фильме.

Собственно, я и раньше знал, что все вернувшиеся в объятия Советской Родины тотчас были арестованы и подвергнуты допросам «с линией на признание в причастности к германской разведке». Это было вполне стандартной процедурой и удивления не вызвало. Не удивило даже то, что «подельники» Девятаева были быстро приговорены к «искуплению кровью» и направлены в штрафбат. После чего сложили головы на Зееловских высотах – все десять.

Сразило меня другое. Будучи в немецком плену Девятаев с августа по октябрь 1944 находился в Заксенхаузене, откуда был переброшен на остров Узедом. А через полгода после побега он был… возвращён в Заксенхаузен :

“Это твой лагерь ?” — спросил меня энкавэдэшник. “Да”, — отвечаю. “А в каком блоке сидел ?” — “В тринадцатом”. А он мне : “Хорошо, здесь и будешь опять сидеть”. 

Под впечатлением от услышанного, я полез в Сеть в поисках подробностей. И очень быстро их нашёл : в апреле 1945-го лагерь был захвачен частями Советской Армии, а в августе там открылся «спецлагерь №1». Изначально предполагалось, что содержаться там будут нацистские военные преступники, но, как показал опыт Девятаева, обитали в лагере не только нацисты.

«Повторное использование» Заксенхаузена так меня поразило, что я заинтересовался судьбой других лагерей смерти, оказавшихся в советской зоне оккупации, и оборотился к истории Бухенвальда – самого, пожалуй, известного из нацистских лагерей. Того самого, что десятилетиями использовался красной пропагандой в качестве наиболее яркого и убедительного примера бесчеловечности нацистского режима. Помню, по радио к месту и не к месту звучал «Бухенвальдский набат», а кино, телевидение и прочие СМИ пичкали нас рассказами об ужасах Бухенвальда. Забывая упомянуть, что кошмарная история концлагеря не закончилась вместе с нацистским режимом.

В апреле 45-го лагерь был захвачен американцами, оставшиеся в живых узники – освобождены. Казалось, конец концлагерю. Ан нет ! – в соответствии с договорённостями между союзниками, данный район отходил к советской зоне оккупации, в мае американцы передали его представителям советской администрации, а уже в июле он возобновил свою работу по переработке людей в трупы. Новые хозяева сменили флаг и завели документацию на русском языке, а всё остальное осталось прежним – и бараки, и вышки, и знаменитая надпись «Jedem das Seine» на воротах. И даже многие узники, освобождённые, было, американцами, вернулись на лагерные нары в прежнем качестве – как враги нации и государства.

И Бухенвальд, и Заксенхаузен – вовсе не исключения. Приказом заместителя Народного комиссара внутренних дел СССР генерал-полковника Серова (№315 от 18 апреля 1945г.) на базе нацистских лагерей смерти было создано 10 «спецлагерей». Справедливости ради, необходимо заметить, что западные союзники тоже использовали нацистские лагеря, включая печально известный Дахау, оказавшийся в американской оккупационной зоне. Были, однако, большие и принципиальные различия в том, как использовали нацистское «наследство» у «нас» и у «них».

Западники использовали доставшиеся им лагеря не как места заключения, а как места временного содержания военнопленных. На практике это означало, что львиная доля тамошних «зэков» была освобождена к середине 1946-го – после того, как следователи убедились в их непричастности к военным преступлениям. Окончательно же лагеря опустели двумя годами позже – признанных невиновными отпустили, признанных виновными либо казнили, либо перевели в специальные тюрьмы.

«Советские» же лагеря использовались не только для фильтрации, но и для заключения. Помимо военнопленных, в них содержались «перемещённые лица» из числа граждан СССР, советские военнослужащие, попавшие в немецкий плен, а также множество «подозрительных лиц» из числа немцев, оказавшихся в советской оккупационной зоне и представлявших – по мнению НКВД – угрозу «народной власти». Советские лагеря активно «работали» до середины 1950-го, после чего, опять же, были не закрыты, а всего лишь переданы в ведение Штази, германского аналога НКВД.

«Западные» лагеря находились под присмотром Международного Красного Креста, кормёжка и медицинское обслуживание были на приличном уровне, а главное – оккупационная администрация не рассматривала заключённых как врагов, подлежащих уничтожению. В «советских» же лагерях не было никаких «иностранных влияний», а зэки содержались так же, как в обычных совдеповских местах заключения – с той же жестокостью, поганой кормёжкой и регулярными экзекуциями. Как следствие, смертность в «западных» лагерях была близка к нулевой, а в «советских» – сопоставимой с той, что была при нацистах : в Заксенхаузене снизилась в 2,5 раза – с 50% до 20%, а в Бухенвальде чуток подросла – с 23,7% до 25%.

В постпобедной истории лагерей наиболее отчётливо проявилось различие между настоящим освобождением и освобождением по-советски. Одержимые идеей свободы англосаксы решительно и навсегда покончили с концлагерями. А совдеповцы, категорически неспособные представить хоть что-нибудь, отличное от кромешного рабства, дали этим фабрикам смерти вторую жизнь.

4. ЭТО СЛАДКОЕ СЛОВО – “СВОБОДА”

Охранители советских мифов то и дело норовят осадить не в меру ретивых критиков требованиями предъявить документы, подтверждающие преступность власти коммунистов. Скорбные умом бедняги никак не возьмут в толк, что преступления эти столь масштабны, что для их выявления никакие документы не нужны – достаточно по сторонам посмотреть.

Миф об освобождении Европы – как раз из числа таких мифов. Можно десятилетиями гундеть «о великой освободительной миссии советского народа», можно настрогать десятки и сотни песен, пьес, рассказов и романов, можно снять высокобюджетную киноопупею «Освобождение» и крутить её ежегодно по всем каналам… Но «освободительный» морок тотчас рассеивается, стоит лишь начать задавать вопросы :

– какую свободу может принести насильник и мародёр ?
– может ли быть освободителем тот, кто сам – раб ?
– совместима ли свобода с лагерями смерти ?

И оказывается, что никому никакого освобождения Советская армия не принесла. Сменился людоед, а людоедский режим остался. Чего ж удивляться, что в Европе Совдепию ненавидят гораздо сильнее Третьего Рейха – нацики насиловали Европу чуть больше пяти лет, а совдеповцы изгалялись над нею чуть не в десять раз дольше.

Европа, однако, сумела избавиться от коммунистического рабства.1mikhail_devjataev
А нас свобода только дразнит…

А было так: четыре года
В грязи, в крови, в огне пальбы
Рабы сражались за свободу,
Не зная, что они – рабы.

А впрочем – зная. Вой снарядов
И взрывы бомб не так страшны,
Как меткий взгляд заградотрядов,
В тебя упертый со спины.

И было ведомо солдатам,
Из дома вырванным войной,
Что города берутся – к датам.
А потому – любой ценой.

Не пасовал пред вражьим станом,
Но опускал покорно взор
Пред особистом-капитаном
Отважный боевой майор.

И генералам, осужденным
В конце тридцатых без вины,
А после вдруг освобожденным
Хозяином для нужд войны,

Не знать, конечно, было б странно,
Имея даже штат и штаб,
Что раб, по прихоти тирана
Возвышенный – все тот же раб.

Так значит, ведали. И все же,
Себя и прочих не щадя,
Сражались, лезли вон из кожи,
Спасая задницу вождя.

Снося бездарность поражений,
Где миллионы гибли зря,
А вышедшим из окружений
Светил расстрел иль лагеря,

Безропотно терпя такое,
Чего б терпеть не стали псы,
Чтоб вождь рябой с сухой рукою
Лукаво щерился в усы.

Зачем, зачем, чего же ради –
Чтоб говорить бояться вслух?
Чтоб в полумертвом Ленинграде
От ожиренья Жданов пух?

Чтоб в нищих селах, все отдавших,
Впрягались женщины в ярмо?
Чтоб детям без вести пропавших
Носить предателей клеймо?

Ах, если б это было просто –
В той бойне выбрать верный флаг!
Но нет, идеи Холокоста
Ничуть не лучше, чем ГУЛАГ.

У тех – все то же было рабство,
А не пропагандистский рай.
Свобода, равенство и братство…
Свободный труд. Arbeit macht frei.

И неизменны возраженья,
Что, дескать, основная часть
Из воевавших шла в сраженья
Не за советскую-де власть,

Мол, защищали не колхозы
И кровопийцу-подлеца,
А дом, семью и три березы,
Посаженных рукой отца…

Но отчего же половодьем
Вослед победе в той войне
Война со сталинским отродьем
Не прокатилась по стране?

Садили в небеса патроны,
Бурлил ликующий поток,
Но вскоре – новые вагоны
Везли их дальше на восток.

И те, кого вела отвага,
Кто встал стеною у Москвы –
За проволоками ГУЛАГа
Поднять не смели головы.

Победа… Сделал дело – в стойло!
Свобода… Северная даль.
Сорокаградусное пойло,
Из меди крашеной медаль.

Когда б и впрямь они парадом
Освободителей прошли,
То в грязь со свастиками рядом
И звезды б красные легли.

Пусть обуха не сломишь плетью,
Однако армия – не плеть!
Тому назад уж полстолетья
Режим кровавый мог истлеть.

И все ж пришел конец запретам,
Но, те же лозунги крича,
Плетется дряхлый раб с портретом
Того же горца-усача.

Он страшно недоволен строем,
Трехцветным флагом и гербом…
Раб тоже может быть героем,
Но все ж останется рабом.

И что ж мы празднуем в угоду
Им всем девятого числа?
Тот выиграл, кто обрел свободу.
Ну что же, Дойчланд – обрела.

А нас свобода только дразнит,
А мы – столетьями в плену…
На нашей улице – не праздник.
Мы проиграли ту войну.

Юрий Нестеренко http://sun-u-kung.livejournal.com/57777.html

Залишити відповідь

Заповніть поля нижче або авторизуйтесь клікнувши по іконці

Лого WordPress.com

Ви коментуєте, використовуючи свій обліковий запис WordPress.com. Log Out / Змінити )

Twitter picture

Ви коментуєте, використовуючи свій обліковий запис Twitter. Log Out / Змінити )

Facebook photo

Ви коментуєте, використовуючи свій обліковий запис Facebook. Log Out / Змінити )

Google+ photo

Ви коментуєте, використовуючи свій обліковий запис Google+. Log Out / Змінити )

З’єднання з %s